Мортарион (англ. Mortarion) — был одним из двадцати примархов, созданных Императором Человечества на заре Империума, сразу после окончания Эры Раздора. Капсула с Мортарионом попала на удалённый мир-смерти Барбарус, где правили кланы монстров-людоедов, регулярно собиравшие жатву с местного человеческого населения. На этом мрачном мире смерти и ужаса примарха усыновило могущественное чудовище, которое воспитывало его как собственного сына и наследника. Узнав страшную правду, примарх пошёл против «отца» став для угнетённых людей освободителем, мрачным мессией. Во время Ереси Хоруса Мортарион обратился к Хаосу и в настоящее время является величайшим демон-принцем Нургла. Скрытный и зловещий Мортарион был примархом и повелителем легиона Гвардии Смерти. Он вырос в кошмарном мире, полном ужасающих тайн и загробного ужаса, где на людей охотились, словно на диких зверей. Окружавшая примарха с ранних лет тьма Барбаруса просочилась в его душу, да так там и осталась. Решительный и не ведающий жалости Жнец превратил свой легион в яростных освободителей, призраков смерти и правосудия, для которых не существовало непреодолимого поля битвы или врага, с которым они страшились бы сойтись лицом к лицу. Ложью и полуправдой Хорус склонил Мортариона на свою сторону, и за свою роль в Ереси Хоруса Жнец и его Гвардия Смерти заплатят невыразимо ужасную цену. Немногие из миров, в которые занесло юных примархов, были столь же ужасны и унылы, как проклятый Барбарус. Мало что можно сказать наверняка об этой далёкой жуткой планете и о молодости примарха, поскольку очевидно, что ещё при обнаружении Мортариона правду скрыли по воле самого Императора. Возможно, то, что обнаружилось на Барбарусе, не предназначалось для глаз людей или было слишком ужасным, чтобы о нём знало остальное человечество и даже воины других легионов. Большая часть достоверной информации о Барбарусе и примархе Гвардии Смерти происходит из одного источника — так называемых «Стигийских свитков» Лакланда Торна. Торн был известным, пусть и неоднозначным человеком, историком, направленным в крестоносный флот, который проник в окружающую Барбарус мрачную туманность. Он был полиматом — способным ксенопереводчиком, антикваром и поэтом, но из-за мрачного мировоззрения его работы в равной мере пугали и просвещали. Торн стал частью легенд Великого крестового похода, поскольку исчез вскоре после завершения своего великого труда. На Барбарусе он обрёл апофеоз своего тёмного искусства, записав историю Мортариона для потомков, и его работа, «Стигийские свитки», стала частью культуры Гвардии Смерти, их копию давали каждому космодесантнику после формального приятия в легион. За пределами легиона этого трактата сторонились, считая его слишком зловещим и жутким, чтобы принимать за что-то иное, нежели тёмную аллегорию. А зря.
Мир, в который упал юный Мортарион, был воплощением кошмаров, поджидавших человечество в долгой ночи Эры Раздора — владением свирепых чужаков-деспотов, правивших забитыми несчастными людьми подобно жестоким, ужасным богам.
Сама экология Барбаруса была столь зловещей и смертоносной что, вероятно, была создана его хозяевами как для поддержания их жизни, так и как средство контроля смертных. Это был мрачный скалистый мир первозданных болот и непроходимых лесов. Исполинские горные хребты окутывал ядовитый туман, среди удушливых миазмов которого хлестали кислотные дожди, способные мгновенно содрать плоть с костей. Лучи древнего, раздутого солнца едва достигали дна глубоких долин, а ночь была беспросветной, как закрытая могила. Среди болот и лесов в низменностях дикие люди Барбаруса цеплялись за жизнь, прячась от тьмы в одиноких деревнях и хуторах. Каждое мгновение их полных страха и тягот жизней даже в беспокойном сне омрачало знание, что высоко в окутанных саваном мглы твердынях и зловещих башнях таятся чудовищные владыки, ждущие пира.
Даже Торн не осмелился намекнуть в своих записях на истинное имя ксеносов-повелителей Барбаруса, вычеркнутых из истории, однако сохранились свидетельства их жутких пристрастий и тёмных сил. То были великаны, трижды превосходящие ростом человека и облачённые в ржавые доспехи, измождённые и ужасные ложные боги — сущности, чьи научные и некромантские знания давно позволили им покорить смерть. Вечность, которую могло оборвать лишь великое насилие, они посвятили интригам и вражде, питаемой невероятно изобретательной злобой. Пешками в их междоусобных войнах стал бесконечный парад кошмаров: полчища сшитых из кусков мертвецов, измученных полубезумных хищников-метаморфов и големов с перепончатыми крыльями. Но ещё ужасней были чемпионы: текучие груды едкой аморфной плоти, тысячами ртов тщетно молившие о смерти, и кошмары, которых не описать нормальному человеку... кошмары, высеченные из плоти людей. Для могильных владык дикие люди были даже не рабами, а мясом, лежащим на складе в ожидании пира.
«Стигийские свитки» повествуют, как после «жатвы» человеческого скота в одном из крупнейших поселений стоял величайший из повелителей мертвецов и упивался резнёй, когда мёртвую тишину внезапно разорвал крик младенца. Он пошёл через море трупов в ядовитые туманы где, наконец, нашёл дитя — бледное и голодное, но выжившее там, где ничто не могло уцелеть. Владыка оглядел белое беззащитное существо. Это явно был человек, но чужак чувствовал в нём нечто большое. Несмотря на сомнения, владыка не стал обрывать жизнь ребёнка взмахом косы, ведь он, как и все прочие чужаки, не был ни живым, ни по-настоящему мёртвым, и увидел в младенце то, что иначе обрести не мог — сына и наследника. Дитя, найденное среди изувеченных трупов, он назвал «Мортарионом» — сыном смерти.
Для того чтобы испытать силу юного примарха и то, как долго он сможет выдерживать жуткие яды высот Барбаруса, владыка построил на самой границе каменную твердыню, которая станет для мальчика тюрьмой и домом. А свой чёрный особняк он воздвиг ещё выше, где туманы убили бы даже примарха. Среди плачущих каменных стен и покрытых шипами укреплений, сдерживающих врагов его «отца», юный Мортарион рос в своём прибежище-темнице в беспросветном мире, где сам воздух нёс смерть. Единственным учителем примарха было приютившее его чудовище, дом был приятен как открытый склеп, а слугами стали презренные чудовища. Мортарион учился быть живым оружием, сражаться, руководить и убивать, и никто не знает, какие тайны неведомых чудовищ, веками правивших Барбарусом, ему удалось постичь.
Говорят, юный примарх стремился узнать всё, что можно, от боевых доктрин и колдовских тайн до знания техники и хирургической вивисекции, и был достойным учеником. Мортарион уже был грозным и смертоносным воином, а вскоре его учитель начал более активные испытания, ведь вендетты и войны могильных владык были вечны. Примарх верно сражался рядом с гигантом в битвах и жатвах. Время шло, и Мортарион быстро рос, его сверхчеловеческая сила и разум расцвели даже в беспросветном мраке, куда его закинула злая судьба. Довольно скоро пытливый ум начал задавать вопросы, на которые его приёмный отец не желал отвечать честно.
